Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
20:07 

хотела к 28 зарисовку сделать. но что-то не получилось. так и не дописала. наверное, потому что ее не прочтет нужный человек. стимула мало в общем. но должен был быть милый конец, с эпичным появлением Химитцу. ну да ладно. вывешу в комментарии то что имеется
вообще это сиквел к той истории, где Хьюго попал в психушку, а к нему продолжал заявляться демон.

Если вы собираетесь читать это – лучше не надо.
После парочки страниц вам здесь быть не захочется. Так что забудьте. Валите отсюда, пока целы.
Спасайтесь.
Там сейчас по ящику точно идет что-нибудь интересное. (с) «Удушье» Чак Паланик.

Не помню, с чего хотел бы начать свой рассказ. Помню только то, чем все закончилось в прошлый раз. Помню даже то, чем закончится этот. Хоть ничего еще не произошло, память кажется чем-то вышедшим за рамки времен. Расползлась, как чернила в стакане с водой. Когда-нибудь видели причудливую каплю, попавшую в плен натяжения поверхности воды и затянутую в объятие? Как дым, кольцами. Только ко дну. Не к небу. Ко дну.

URL
Комментарии
2016-10-30 в 20:08 

Это было в прошлом. Это точно было в прошлом. Календарь не врет. Хотя, быть может, собственные воспоминания подкуплены надеждой. Дрянь она. Эта надежда. В теплый весенний день больничные стены распрощались с ним навсегда. Уж для себя-то он точно решил. Навсегда. Прописали таблетки, как будто швы на душу наложили, так гордились врачи и медсестры, эскулапы сломленной воли, обезьянки с электрошоком. Правда, раньше не болело. Теперь болит. Теперь нужен валиум. Теперь нужны антидепрессанты. Теперь нужна компенсация. Амортизаторы. Без тормозов. Шутка такая, неудачная. Нужны деньги. Не на корм для голубей, не на шахматную доску, не на коллекцию марок. А для чего-то действительно умиротворяющего. Доктор посоветовал вести дневник. Психика в разрезе. На страницах контурной карты извилин головного мозга. Теперь каждую пятницу нужно искать то дно души, на которое не страшно посветить прожектором. Которое не страшно показать без угрозы возвращения в палату. Теперь нужно стать добрым. Фокус с двойным дном до глупости прост, от того и срабатывает. Людей вообще часто можно легко провести. Найдешь слабость и давишь, как на больной зуб.

Со временем все то, что делало тебя сильнее, становится сильнее тебя.

Со временем то, что сделало тебя сильным, становится тобой.

На языке неприятный обволакивающий привкус гипса. Как катышки на свитере. Все от таблеток. Все болезни от лечения. Плохое настроение. Вялость. Тошнота. Пожалуй, только дети – единственный недуг, который мы сами выбираем. Паразитарные опухоли. Чем вам не рак? Пилюля горьковатая, никак не проходит по пересохшей глотке. Нейтральный подсластитель еще гаже. Но знайте, нейролептики от демонов не спасут.

Весенний день на удивление хорош и тягостен одновременно. Воздух звенит от тысячи трелей птиц и жужжания насекомых. Однако, совсем скоро лето. Чувствуется сухой жесткий ветер с юга. По кромке горизонта стелется дым от заводов и комбинатов. Надо бы в город. Но никак не тянет в шумные людные улицы. Да и раньше не тянуло. Днем там делать нечего. Другое дело ночью – ночь вообще идеальный союзник для утех разного рода. Пыльная изжелта серая дорога шуршит под ногами. Мимо проносятся машины, вздымая облака едкой пыли. Следы уходят все дальше и дальше от города. Недалеко – всего в пятнадцати километрах- когда-то был поселок. Теперь все жители обустроились в центре. Земля нынче неплодородная. Воды стало меньше – почти вся отравлена химическими отходами. Невыгодно сидеть и ждать когда же взойдет кукуруза. Растет только сорная трава, цветет себе на здоровье и плодоносит, разбрызгивая горсти семян по ветру. Теперь на месте поселения выросли склады и ангары.
Пряная жара давит на впалые ребра. Небольшая сумка с пожитками кажется тяжелее. Но мысли, как ни странно, идут своим чередом. Никто не останавливается, не предлагает подвезти. Потому что наверняка все местные в курсе, что по этой дороге обычно уходят люди, которых государство выставило за ворота дома для душевно больных. Вот все думают, что так не полагается. Только не говорите о законе. Не говорите о правилах. Не говорите. Лучше спрячьте своих детей и жен. Всех родных. Лучше молчите. Иначе кто-нибудь из таких психов вас может услышать. Ведь они везде. Вы даже представить не можете, насколько легко маньяку превратиться в милого соседа, который выращивает розы и дарит их как бы для радости душевной вашей одиннадцатилетней дочери. Или любезного продавца, который угостит конфетой вашего шестилетнего сына. Или того самого таксиста, который потребует с вас меньше денег за проезд. Вы вроде как в выигрыше. У вас вроде как денег хватит еще на чашку кофе. Поверьте, кофе вас уже не будет заботить после этого никогда.
Хьюго был в заточении три года. От момента, когда суд огласил решение о принудительном лечении, и до момента, когда бюджет государства стал выть от голода. О. Простите. До момента, когда Хьюго признали вменяемым. Безопасным для общества. Хотя это мало что меняет.

Мужчина, больше похожий на бродягу, исхудавший и бледный настолько, что можно было подумать, будто он приехал с Крайнего Севера, брел вдоль обочины, безразлично смотря себе под ноги. Он даже не удивился, когда нараставший было гул мотора стих, и шины авто зашуршали по дороге, словно истоптанные ботинки.
- Эй! Парень! – пауза после звучного молодого голоса заглохла в руладах цикад.
Мужчина остановился, слегка вздрогнув, обернулся, изображая человека, застигнутого врасплох.
Любовь с первого взгляда. Ненависть с первого взгляда. Страх с первого взгляда. Жертва и убийца. Но. Знаете. Все это ерунда. Полная чушь. Так бывает только в старом кино.
Хьюго едва ли можно было назвать пареньком. Лицо было измученным, под глазами залегли тени, а светлые, пшеничного цвета волосы, срезанные полгода назад как попало, едва доросли до плеч. Он выглядел на лет тридцать, не больше, но создавалось впечатление, что он гораздо старше. Была какая-то потаенная сила во взгляде, на самом дне точек-зрачков.
- Ты к складам? – уже менее уверенно и громко произнес водитель, отводя глаза первым. Голос его чуть охрип. Он откашлялся и потянулся за бутылкой с водой. Казалось, юноше едва исполнилось двадцать, лицо было свежим, голос бодрым. Если бы не шрам от заячьей губы, он вполне мог бы даже показаться симпатичным. Волосы были того же цвета, что и у Хьюго, только выглядели гораздо здоровее и были аккуратно подстрижены так, что спадали косой короткой челкой на лоб, а сзади полностью закрывали шею. Глаза были голубые, взгляд мягкий и простоватый. На голове красовалась видавшие виды бейсболка цвета хаки. Парень отпил глоток минералки и снова уставился на мужчину. Тот едва заметно кивнул.
-А чего это пешком в такую жару? – прищурившись, спросил юноша.
- У меня пока нет машины. А к автостопу я не привык.
Было странно впервые за три года разговаривать с человеком из «внешнего» мира. Хьюго почувствовал внезапный прилив бодрости и сделал попытку улыбнуться, будто припоминая, как это делается.
- К складам. Без машины,- юноша, казалось, раздумывал над тем, уехать ли ему или подвезти бродягу.
- Раньше там был поселок. И я там жил. Я надеюсь, что мой дом все еще не снесли и у меня есть возможность переночевать там, - терпеливо разъяснил Хьюго.
- О’кей. Нам по пути. Могу подвезти. Залезай, - парень убрал с соседнего сиденья куртку.

Оставалось совсем немного до поселения. Воздух над металлическими резервуарами клубился полупрозрачным маревом. Дерматиновая обивка сидений нагрелась, заставляя Хьюго думать о том, что, возможно, пешком он добрался бы с куда большим комфортом. Его взгляд скользнул по водителю, уголки губ дернулись в усмешке. Кажется, самое время вспоминать, как вести светские беседы. Или спросить о чем-то не слишком личном. Или рассказать о себе. Люди не любят слушать истории о чужих проблемах, если только эти проблемы недостаточно внушительны. Чтобы залить зависть сиропом. Или убедить себя, что их жизнь не так уж и плоха.

Насколько долго нужно ждать казни, чтобы тебе стало все равно? Насколько долго нужно сидеть, положив голову на плаху, чтобы даже момент касания топора к шее не вызвал дрожь? Рано или поздно тебе станет все равно. Рано или поздно тебе станет все равно.

Хьюго любил истории. А еще любил их придумывать. На ходу. Импровизация. Часто помогает в жизни. Это не ложь. Это такое творчество. Свой способ написать роман, издать устную версию книги, без копирайта, без повторов. Свежий взгляд. Как способ дать человеку желаемое.
Хьюго говорит, что его зовут Хьюго. Что он несчастен и все еще жив. Что едва не угодил на тот свет, несколько лет отчаянно борясь с раковой опухолью, что засела в поджелудочной железе. Что волосы едва отросли за полгода. Откуда сельскому парнишке знать, что процент смертности от рака поджелудочной железы третьей стадии составляет 100%. Откуда ему знать, что во второй стадии тоже вряд ли все настолько хорошо, чтобы выжить.
Макс говорит, что его зовут Макс. Оказывается, что парень неместный. Оказывается, что он ищет себя. Немного смешно. Искать себя там, где люди обычно все теряют. Здоровье, деньги, жизнь. Детей. Оказывается, что кроме него самого искать его некому. Он заработал на старую подержанную машину и решил, что этого достаточно, чтобы жить и видеть мир. Без прикрас. В первозданном, таком очаровательно грязном виде.
Хьюго делает вид, что тронут. Макс делает вид, что тронут, с большой вероятностью того, что он и вправду сочувствует. Получается такой откровенный, случайный разговор.
Среди бараков и ангаров разбросана арматура, поросшая пятнами коррозии, будто лишайником. Ветер с шуршанием гоняет полиэтиленовые пакеты.
-Наверное, нету уже вашего дома. Сколько лет прошло,- Макс жует мятную конфету, его речь немного неразборчива.
Хьюго делает вид, что озабочен и расстроен.
В конце концов, складские постройки редеют. На отшибе стоят нетронутые дома. Целехонькие. Штук пять вразброс. Окна темные и пустые, издалека выглядят зловеще. Конечно, большая часть домов опечатана. Хьюго выбирает тот, что с гаражом и раскрошившейся плиткой в дворике. Забора нет. Кое-где комья репейника разрослись настолько, что своим видом напоминают Цербера. На колючих ветках тут и там, колышимое на ветру, висит что-то похожее на собачью свалявшуюся шерсть.
На дверях болтаются бумажки с выцветшими печатями, повествуя о длани закона, наложившего руки на рухлядь. Хьюго стоит в тенистой духоте нежилой и ветхой одноэтажки, щурясь рассматривает потолок, на котором серыми тучами расплылись разводы и пузырями застыла штукатурка. Толстый слой дорожной пыли покрывает старые диваны с синтетической обивкой и покосившийся деревянный стол. Почему-то Хьюго становится уютно. Проникшись чувством молчаливого доверия, он решает остаться. За спиной чертыхается Макс, споткнувшись о высокий порог. Электричества нет. Но с водой надежды больше – во дворе стоит колонка.

URL
2016-10-30 в 20:09 

Сквозь острый летний воздух прорезается еще более острая мелодия саксофона, зазубренная помехами, она разливается в радиусе нескольких метров. Белый шум, послания от солнца слышатся чуть более отчетливо, чем музыка. Кто-то полагал, что сквозь радиопомехи можно расслышать голоса призраков. Точно не Хьюго. Он вообще считает, что если и можно встретить призрака, то только живого. Радио на батарейках заливается во все свои натужные девять вольт.
Жарко.
Хьюго с озадаченным видом смотрит на внутренности ржавого пикапа. Стоит на самом солнцепеке, время от времени сводит лопатки, стряхивая щекотку чужого взгляда. Волосы собраны обычной резинкой для денег, влажные вьющиеся прядки свисают по бокам, как у Христа. Оголенная спина уже покраснела от палящих лучей. Загнать бы машину в гараж, да только там хлама полно, надо разобрать все и вынести. Макс сидит на крыльце, в тени, то и дело прихлебывая минералку из бутылки.
-Да ладно, забей. Ездит и хорошо,- меланхолично произносит парень, отмахиваясь от насекомых.
Хьюго в общем-то и рад бросить затею, да только не привык.
В конце концов, он решает устроить перерыв, нервно захлопывая крышку капота. Идет умываться в горькой артезианской воде с колонки во дворе. Порядком заржавевший вентиль со скрежетом, но проворачивается. Вода ледяная до ломоты в костях. Мужчина садится рядом с Максом, вскрывает бутылку с минералкой.
С того дня, как он вернулся, прошло уже больше недели. Так уж вышло, что знакомство пригодилось. Макс устроился на работу кем-то вроде курьера. Возил в соседние поселения химикаты и еще какую-то ерунду. Судя по тому, как он обращался с баллонами со сбитыми башмаками, работа была нелегальной. Баллоны были голубого цвета, но вряд ли в них перевозили кислород. Раз в три дня парень привозил продукты и питьевую воду, взамен Хьюго отдал ключи от однокомнатной квартиры в центре города. К счастью, та была оформлена на дальнего родственника и не была конфискована.
- Ты ж не механик. От того, что ты смотришь на машину весь день, она не починится. Сам посуди, может без тебя целее будет,- продолжает Макс.
Хьюго пропускает болтовню мимо ушей, вслушивается в хрипящий джаз. Спустя десять минут он снова встает и идет под палящее солнце к старому форду.


Собака прибилась к нему, когда он шел по пустынным пригоркам, поросшим подорожником и пижмой. Вернее, сначала он думал, что это собака. Потом рассмотрел получше - койот. В метрах двадцати за ним тащился худой, как смерть, койот. Луговой волк. Или как их называли ацтеки, божественная собака. Высунув язык и припадая на одну лапу, он неуклюже ковылял по бурьяну.
Тяжелый сумрак навалился на равнину и окутал пыльной дымкой скудную растительность. Хьюго смотрел на первые звезды. А пара сверкающих глаз смотрела на него. И горели они вовсе не тем голубоватым мерцающим и отстраненным светом. Они были живыми и возможно ждали, когда кто-нибудь издохнет, чтобы можно было поесть.
Хьюго бросил ему кость, что осталась с ужина. Койот в испуге дернулся и отбежал подальше. Огонь. Соленый дым и ночь. Стерлись. Мужчина прилег прямо на землю, закрывшись от призрачного света курткой.
Однажды понимаешь, что абсолютно ничего в этом мире не имеет значения, кроме твоего настоящего. Однажды понимаешь, что в общем, миллиарды книг, идей, людей и цветов, закатов и рассветов имеют ценность лишь тогда, когда ты на них смотришь. И в общем, не имеют значения люди, если только они не причиняют тебе боль.
Хьюго растерял весь страх перед тоской и тревогой. Не из-за лечения. Не из-за долгих бесед с психиатром. Однако, временами он чувствовал, что боится. Особенно сейчас. Не койота, который подошел почти вплотную. Не врачей. Не полицию. Даже не себя. Он закрывал глаза и шел прочь. В сон. Дремотные видения всегда были одними и теми же. И всегда спрашивали его, не забыл ли он – каково это, просыпаться с разбитым сердцем и заново верить в реальность? Каково это – заставать чужое отражение в зеркале, после того, как тот, кому оно принадлежит, улетучивался вместе с предрассветным туманом? И каково это – просыпаясь, сжимать в ладони пару рыжих волосков. Доказательство реальности ночи. И опровержение. В один момент.
Засыпая, Хьюго почувствовал теплое дрожащее тело койота, который свернулся клубком, прижавшись к спине мужчины.


В сухом воздухе ночь холодна, как рука покойницы, а утро пылает от жары. Макс выглядит сонным, изредка зевает. Хьюго не припоминает, когда в последний раз упоминал слова «зеркальный рефлекс».
- Коробка передач стучит.
Макс щурится, глядя на утреннее солнце.
- Как барабан в той дурацкой песне по радио. Помнишь? Не смешно вообще-то.
Хотя Хьюго и не смеялся.
Сквозь колючие кусты парень тянет спинку железной кровати и сваливает ее в груду металлолома. В гараже стоит затхлый запах краски и старья. Сухой ветер нагоняет пыль и мелкие веточки.
Хьюго стоит в яме, которая, видимо была предназначена для ремонта машин, но сейчас в ней полно хлама. У Хьюго жилистые цепкие руки. Он со всего размаху швыряет помятое пустое ведро из-под краски в общую кучу. Вытаскивает камни и ветки и отправляет в другую сторону.
- И вообще какого черта мы разбираем этот гараж?
Макс пыхтит и отдувается, сваливая старые доски. А потом замирает.
- Это не твой дом.
Немножко истины. С глухим стуком в груду камней падает кирпич. Хьюго стирает испарину со лба, поднимает голову. С пальцев Макса соскальзывает пожелтевшая фотография. Немного откровений. Прямо с пола на него смотрят лица чужих людей. Немного правды.
- Это не баллоны с кислородом,- ухмыляясь впервые за этот день, произносит мужчина, грязной исцарапанной рукой показывая в сторону машины. Парень как будто не слышит.
- Вот отстой. У тебя даже шрама нет от операции,- в замершем безмолвии гаража реплики Макса по эмоциональному фону тянут на драку.
- У тебя дурь в бардачке,- спокойно парирует мужчина.
- Нет,- возмущенно вскрикивает Макс. Наверное, ему обидно.
Кривая улыбка Хьюго больше напоминает шрам.
Глубокая затяжка. Правдой. Не закашляться бы от этой вони.
В уголке глаза. Совсем близко и совсем далеко. С выроненной карточки прямо на Хьюго смотрят люди. Боковым зрением косятся дети. Незнакомая женщина в белом платье.

И запах бензина в подворотне. Веселая ночь. Городские огни. Испуганный ветер мечется по углам. Хьюго вспоминает не время. Не место, не тяжесть ножа, не тянущую теплоту пущенной крови. Он помнит взгляд. Не мертвеца, обмякшего в руках. А взгляд подростка. Отражение света от желтых глаз. Искры неона в длинных рыжих волосах. Он думал, что понял это в больнице, но на самом деле понял еще тогда – он повстречал демона. Причину и последствие своих безумств.
Можно ли назвать реальность шизофренией, если галлюцинация материальна?
Хьюго боится обернуться, оторвать взгляд от фотографии, с которой на него смотрит тот самый мертвец. Боится не потому что думает, что за спиной демон. Боится потому что знает – демона там нет.
И секунда в голове растягивается в минуту, холодная испарина удушливо облепляет кожу. Хьюго медленно оборачивается. В уголке глаза. На самом краю периферийного зрения взмахом перьев экзотической птицы исчезает с шорохом копна алых волос. И лисий смех стихает также, как дрожащая нота в гонге.

URL
2016-10-30 в 20:10 

- Хьюго.
Шум напористый и монотонный. Хьюго льет на себя ледяную воду из шланга. Встряхивается и отдувается. Вода настолько жесткая, что мыло в ней почти не пенится и волосы приходится мыть несколько раз.
-Что?
После короткого диалога они больше не разговаривали. До обеда разбирали рухлядь. После полудня с фонариком в зубах, Хьюго принялся за ремонт машины, загнав авто в гараж и спустившись в яму. Было странно, что Макс не ушел.
- Почему ты не сказал правду?
Выжимной подшипник. Не коробка передач. Все дело было в нем. Если кому интересно.
- Почему ты наговорил мне всю эту фигню, сказочник долбанный?
От Хьюго пахнет машинным маслом и металлом. Махровое полотенце тоже провоняло. Коробка будет стучать. Но все о’кей. Если кому интересно.
Хьюго садится на ступеньку рядом с юношей, задевая того локтем. На влажную чистую кожу липнет чужой пот и пыль. Макс вздрагивает, двигается в сторону.
- Знаешь, вот в чем штука. Можно сказать что угодно. Твой мозг примет это за истину, и только затем сопоставит с накопленным опытом. Что бы я тебе ни сказал это будет истиной. Первые несколько мгновений. Абсолютная правда.
- Ты наркоман что ли? - Макс хмурится и недовольно смотрит на собеседника.
Хьюго даже не меняется в лице.
- Если хочешь правды, мы можем это устроить. Эдакую вечеринку для любителей истины.
Мужчина встряхивает волосами. На парня летят капли ледяной воды, тот щурится и, кажется, усмехается, а затем с какой-то показной гордостью выдает:
-Хочу.


Макса рвало уже полчаса, он откашливался, вытирал рот и его снова тошнило. Среди всхлипываний и икоты можно было разобрать проклятья и ругательства. Парень стоял на четвереньках и едва ли осознавал себя. Земля перед ним влажно блестела от рвоты, блики перетекали на взмокшие волосы и покрытую испариной голую спину.
Lophophora williamsii. Сине-зеленые ростки пейота были благодатно рассыпаны по этой земле. Божественные собаки бегали сквозь сухую колючую траву, в которой росли божественные кактусы. Хьюго оценил иронию, когда впервые смог полностью набить этими кактусами целлофановый пакет. На солнце кнопки усыхали и их можно было употреблять.
Хьюго наблюдал, сидя на ящике у огня. Иногда посмеивался, изредка подбадривал. Оба были пьяны. Но Макс сжевал пять кнопок пейота.
Истины оказалось слишком много для первого раза.
До колик смешно наблюдать за беспомощностью. Парень напоминает слепого щенка, съевшего крысиный яд.
- Мескалиновый трип. С алкоголем мескалин действует от пяти до двенадцати часов.
Макс ползет на четвереньках, невменяемым взглядом буравя светлый силуэт.
- Есть три варианта развития событий: первый - ничего не происходит,
Парень кладет голову на колени Хьюго, пачкая джинсовую ткань.
- Второй - хороший трип,
Мужчина льет воду на лицо юноши, берет того за подбородок и заставляет выпить несколько глотков.
- И третий - плохой трип.
Пальцы соскальзывают по линии скул к шее, нащупывают пульс.
- Слышишь меня?
Макс кивает. В подушечки пальцев бьются сто тридцать ударов.
- Что чувствуешь?
- Что блевал целую вечность. Черт, Хьюго, - парень широко открывает глаза. Зрачки во тьме кажутся осколками вулканического стекла,- Так ярко… У тебя кожа светится просто…
Мужчина усмехается, слезает с ящика и садится рядом, придерживая обмякшее тело парня и опуская аккуратно на песок.
Небо падает на тебя. А у тебя нет сил выставить блок. Истинное искусство может быть создано только в твоей голове. Все остальное – подделка. Если Ван Гог видел звезды как-то иначе, то только так. Только так.
Не езжайте в Нью-Йорк. Не покупайте билет в музей. Чтобы увидеть репродукцию. Оглянитесь. Посмотрите на настоящее.
Немного пейота: хороший трип – и ты Ван Гог. Плохой трип – и ты Эдвард Мунк. Псилоцибин – Сальвадор Дали. Немного травки – импрессионист. Клод Моне. Воображение и ум – и все твое. Забирай всех. Бесплатно.
Млечный путь – и ты мертв. Раздавлен слезами. И ничтожно мал. Зря укреплял кости, принимал кальций. Зря заботился о сосудах. Зря успокаивал нервы.
В серых глазах Хьюго – отражение. В голубых глазах Макса – страх. Над ними – галактика. Миллион миллионов миллионов километров.
- Ну как?
Мужчина ложится на бок, нащупывает пальцами чужое запястье. И считает. Сто двадцать ударов. Бывало хуже.
- Откровения. Ты хотел правды. То, что ты видишь – это моя реальность. Каждая моя ночь – такая.
Хьюго проводит пальцами по острым мальчишеским скулам Макса, по уродливому белому шраму над губой. Парень вздрагивает, но почему-то молчит.
Шальной взгляд по тонким губам, по упрямой хмурой морщинке над переносицей. Уставшее лицо. Хьюго ничем не лучше пейзажа над головой. Страх не уходит. И Макс отводит глаза, пытаясь сосредоточиться на мелких и незначительных вещах. Таких же, как он сам. Травинка, качающаяся от ветра. Догорающие угли.
- Что ты имеешь ввиду? – голос хриплый и не слушается.
- В карте написано, что я болен,- нехотя произносит мужчина.
Если убедить человека, что он имеет значение, после того как дал ему осознать обратное, будет ли он рад? Будет ли он доверчив?
- Ненормальный? – слово режет слух.
- Да. Обычно так говорят.
Макс вздыхает, у него нет сил на то, чтобы бояться чего-то еще. Кроме неба. Он закрывает глаза, а под веками отпечатался портрет. По слизистой, по кромке ресниц расползается месиво цветов и оттенков.
- Расскажи, - выдыхает он.
- Надеюсь, у тебя найдется секрет, чтобы откупиться.

URL
2016-10-30 в 20:10 

Если прошлое не имеет никакой ценности и значения, то почему такое чувство, будто пуля в виске застряла? И между ребрами. Весь, словно решето. «Мне очень жаль» - в общем, он так не думает. Только я. Если кому интересно.
И полуправду собирать уныло.
Скрытый текст.
Лунный луч наискосок. Хьюго легко решает свои проблемы. Он всегда шел на поводу потребностей. С осторожностью, правда. Просто он понял, что ему нравится останавливать сердца. Никаких психологических заскоков вроде контроля, жажды власти, зова крови. Боже упаси. Просто смерть. И все. Как лампу выключить. Интересно смотреть как утекает свет из вольфрамовой нити. Да нет, конечно. Не так просто, но угрюмо похоже. Выбор был случайным, ничего кроме вероятности. В основном бездомные и сироты, немного среднего класса. Как ни странно, все безумства начались гораздо позже того первого раза, когда Хьюго впервые всадил нож в сердце бродяги.
Все стало лукавым, как выражение треугольного лица с желтыми безднами глаз.
Все стало непонятным и нелюбопытным, но каким-то бешенным и отчаянным, когда встретился мальчишка. Который не дал себя убить. Не сопротивлялся, нет. Не кричал, не позвал не помощь. Он просто запретил. Своим знающим взглядом, внезапным появлением, нереальностью своего вида. Наверное, Хьюго с первой встречи понял, интуитивно ощутил, что этому созданию не страшны лезвия. Что у этого создания нет сердца.
Конец скрытого текста.
И Хьюго ухмыляется в ночи, шепча Максу свой рассказ. О том, как встретил свою галлюцинацию. О том, как она приходила и уходила, когда захочет, в его дом. Кидала по монетке в копилку гнева.
-Наверное, - говорит он, - я забуду свое имя скорее, чем забуду это лицо.
Они не близки. Даже будучи припаянными друг к другу. Пульсом к пульсу. Хьюго раскрывает не себя, он вскрывает Макса. Словно перетянутый, перезрелый гороховый стручок. Щекоткой полуправды доводит его до взрыва откровений. Коснись лезвием – заплачет от умиления и теплой ломоты нахлынувших чувств. Мужчина говорит, как любил создание, рожденное воображением, смолчав о том, как размазывал эту рыжую голову о стенку и как бестия возвращалась вновь. А обои оставались белыми. Всегда белыми. Хотел бы он сказать, что не заметил, как они сменились на белую комнату, обитую войлоком. Но вновь говорит о любви и встречах. Обо всем красивом и печальном. Об ожидании и смерти. О том, как его жизнь стала обычной. И как однажды мальчишка просто не пришел.

Мелкая снежная пыль. Как сыпь на руках Греты. Холод и запах мокрой шерсти. Дети поют псалмы. Смешно до колик. Брошенные дети восхваляют бога. Брошенные людьми, берут подаяние у людей. Один раз в году. Так щедро. Макс усмехается, стоя на противоположной улице. Его мысли не так глубоки. Он смеется не над судьбой, а над старым торговцем, выронившим ящик с апельсинами. Фрукты рассыпались по тротуару, покатились по узкой однополосной дороге. Торговец ползал по земле, создавая затор на тротуаре, пытаясь собрать даже разбитые плоды. Пользуясь спешкой, мальчик подбирает два апельсина и заходит за угол. Шум улицы постепенно смолкает.
Маленькая Грета играла пресвятую деву. Это был единственный день в году, когда она могла надеть обновки. От ослиной шерсти у нее была аллергия. Крупа красных волдырей рассыпанная по детским запястьям. Синий хлопковый подол юбки. Горсть веснушек. Белые, словно вываренные кости, лопатки. Апельсиновое зернышко. Запах зернистого хозяйственного мыла. Немного смеха. Много слез. Мало от нее осталось. Даже в памяти. Ровно столько же, сколько остается от ощипанной голубки.
Среди осколков яркого света от витража возвышался алтарь. Камень был холоден и безучастен к яркому огню свечей. Вначале впечатляет, у особо восприимчивых вызывает иерусалимский синдром. У Макса не вызывает даже зевка.

Ему тринадцать, и он протягивает апельсин своей сестренке. Ей всего десять, и она визжит от восторга, потому что первый раз в году пробует этот фрукт. Загадывает желание. Вслух.
-Чтобыследующеерождествобылолучшечтобымывсегдабыливместе
Макс говорит, что не сбудется. Он бы заплакал, если бы точно знал это. Но он смеется. Девочка пожимает плечами.
-А ты постарайся,- ее взгляд колючий и немного жестокий, как у бездомной кошки.
Грета с видом слабоумной соскабливает нижними зубами все что возможно собрать с оставшейся цедры. Корки можно заварить в кипятке.
Ветер играет ноктюрн на флейте пустых водосточных труб заброшенного дома, где дети решили провести ночь. Второй апельсин Макс приберет на следующий день, зная, что в приют больше не вернется. Диккенс бы заточил перо, будь он жив.

Ближе к вечеру явились тени с запахом застарелого пота и грязи. Бродяги растопили скошенную печь. Кто-то был отчаянно весел, кто-то навеселе, а кто-то угрюм и молчалив. Макс и Грета зарылись в лохмотья на втором этаже, пытаясь согреться. Из широкой дыры в полу они слышали глухие возгласы, но пытались уснуть. Обычно беспризорников не гоняли, но все равно было страшно. Мальчик закрыл ладонями уши сестренке, чтобы та хоть немного подремала.
По мере того, как разгорался огонь, становилось теплее, и душный смрад перемешивался с дымом. Кто-то из бродяг, видимо раздобыл старые книги, чтобы растопить печь.
- Оруэлл! 1984! – выкрикнули хриплым басом из сумрака.
- В топку его, этот сраный 1984 год!
- В топку!
Огонь жадно вспыхнул, проглатывая пророчества.
- Бродский. Стихи, -жеманно прокаркал другой голос.
Все засмеялись. Ответом был гул пламени.
Было смешно, когда при температуре четыреста пятьдесят один градус по фаренгейту горел Брэдбери. Было смешно и то, что образованные люди бедны. Смешно, что они сжигают книги. И смешно, что они делают это для физической нужды в тепле, а не в борьбе за идею.
- Библия,- проголосил тот, кто сидел ближе всех к огню.
Обложка цвета шоколада была сорвана и обнажила незащищенную целлюлозную плоть.
- Пусть в аду почитают!
- Священный костер инквизиции.
Остроты посыпались одна за другой.
- В печь ее. Бросай!
- Нет. Я хочу, чтобы он это сделал, - снова заговорил тот, кто сидел в самом теплом уголке. Узловатым, скрученным артритом пальцем он указывал вглубь темноты.
- Святой отец,- проскрипел простуженный голос.
Из могильной темноты по пыльному бетонному полу прошествовал старик. Гордости или отчаяния в нем не было. Не было печали или насмешки. Он взял протянутую книгу и суетливым движением спрятал за пазуху. Главарь разразился глупым смехом. Все вторили ему и насмехались над стариком так громко, что их окрики разбудили едва заснувших детей.

URL
2016-10-30 в 20:11 

Наверное, стоило начать пораньше. Макс повествующий. Макс пьяный. Макс, путающий хронологию. Макс с сапогом на лице. Какая разница, где тебя бьют за кусок хлеба? На улице вне приюта или на улице во дворе приюта? Твое лицо под подошвой. Ведро ругательств выливают на него, словно помои. Кровь течет в глотку, и ты вынужден ее глотать, чтобы не захлебнуться. Макс с издевкой дожевывает кусок хлеба, который он запрятал за щеку. Кровь и хлеб. Кровь твоя и плоть христова. Богохульство одним только взглядом из-под сапога. На зубах скрипит песок.

Нельзя вводить дискретную систему для классификации людей. Людей вообще сложно классифицировать. Вместе - стадо, по отдельности – овцы, отбившиеся от стада. Но к одному классу людей все-таки обратиться можно. Все это спорная теория. Но Хьюго нравится, как она звучит. В общем, он мало отличается от остальных, желая обособиться. Макс виноватый. Из тех парней, которые когда-то задушили брата в колыбели от ревности к родителям. Из тех парней, которые сбили велосипедиста в темноте и оставили умирать. Из тех, кто не пожалел однажды, но вынужден жалеть всю жизнь. Этот щенячий взгляд с вечной пеленой. О, он немногое может рассказать на самом деле. Но звучит прекрасно.

Виноватый Макс кубарем катится по пригорку, спрыгнув из окна директорского кабинета, что на втором этаже. Пьяный Макс едва ли не срывается на истерику, видя воспоминания в таком реалистичном фильме.
Виноватый Макс. Потерянный Макс. Мальчик с голубыми глазами. Глупый и побитый. Бегство зимой. На это только он мог решится. С документами за пазухой, словно щенок с адресом на ошейнике. В зимнюю ночь. Где на каждом кусте жимолости, ежевики и малины будут видится ягоды, когда голод застанет его в пути.
Он дождался Грету в переулке за квартал от церкви. О, они благодарили бога, когда воровали монеты, предназначенные для пожертвований в церкви. Действительно благодарили.

Кусочки воспоминаний. Как клочки гретиных волос на кустах. В беспорядке. В смятении.

Сквозь то утро пробивался запах сена. Хьюго вообще заметил, что юноша очень привязан к запахам. Он пользуется этим, концентрируя внимание, продолжает ассоциацию.
-Запах сена и сырого дерева, - голос так мягок и силен одновременно, что и не удержаться.
Когда-нибудь слышали аромат тлеющих влажных опилок?
Сбившийся было Макс вновь становится Максом повествующим.
Ветра нет. И тишина нарушается только фырканьем животных в сарае. Светлые волосы Греты на боку теленка. Ее дыхание. Дыхание теленка. Постукивание копыт. Рассветное марево. Шорох, когда корова встряхивает своим тряпичным ухом. Чувство голода рядом с пробуждением. Вчера получилось украсть чашку теплого молока с подоконника в домике фермера и кусочек сыра. Макс виноватый. Спит в обнимку с сестрой.

Свежая колея, взрезавшая снег. Детские следы на обочине. Едва заметный запах бензина. Макс согнулся под тяжестью. Полусонная Грета на его спине. Он уже понимает, что убил ее. Не так отчетливо, как следовало бы. Полшага до вины. Вопрос человечности или совести?

Они стащили старое одеяло с бельевой веревки. Оно стояло колом от мороза, а в очередном сарае стало влажным и завоняло мокрой собачьей шерстью. Хотелось есть. И Грета тихо подвывала от сосущей боли. Что может быть хуже голода? Да в сущности много чего. Ребенок, умирающий от гангрены вследствие траншейной стопы. Отмороженные детские пальцы. Что угодно может быть хуже голода.

Макс повторяется. Снова: бродяги, жгущие книги. Кусочек сыра и молоко. Грета, пресвятая дева. Апельсин. Жуткий голод. Хьюго усмехается, поглаживая мягкие светлые волосы не взрослого парня, что пьян в стельку, а того самого мальчика, в которого он превратился. Гладит и усмехается. А мальчик, истекая соплями и слезами, припадает к нему, как будто Хьюго его может простить за все. Как будто небо или воздух умеют сочувствовать.
Холодный и скользкий от испарины и слез, как будто новорожденный, Макс шепотом кричит свою историю. Шепот тихий, но невероятно громко врывается в его собственное сознание.

Бумажные края документов махрились под пальцами, а напечатанные буквы расплылись. Но дети наизусть знали, что там написано. Грету и Макса, судя по записям, поместили в приют после смерти родителей. Среди родственников не нашлось желающих приютить детей. Только престарелая тетка, но она едва ли могла содержать еще двоих нахлебников. В документах были указаны ее адрес и телефон.

Угольно черная колея, словно река из вымерзшей грязи. И тонны снега вокруг, как упавшие облака. Чернота дороги на горизонте выплескивается в черную деревню. Может показаться, что дома парят в воздухе. Белое небо сливается с белоснежной пеленой, испещренной стеклянистыми червячками морока. Макс вздыхает. Хрипло и протяжно. Он устал. Грета за его спиной что-то шепчет в полусонном бреду.
Обрывок воспоминания болтается на ветру светлым флагом. Острые льдинки впиваются в лицо, оттаявшая от дыхания грязь липнет к губам. Тишина острее льда. Макс не заметил, как ноги подкосились. Секунда – он пытается различить горизонт. Минута – он лежит в грязи посреди дороги. Мальчик смаргивает пелену с глаз и вот уже чувствует, как дрожит и трясется под ним телега. Мысли неторопливы и глупы, как стадо. Где Грета? Куда его везут? Заворочавшись в ворохе своей зловонной ветоши, которая когда-то была одеждой, он со вздохом облегчения почувствовал, что сестра лежит рядом. Макс попытался ее позвать. Едва удалось выдавить хрип из примерзших к горлу связок. Девочка рядом зашевелилась.
- Я здесь. Здесь. Все хорошо, - прошептала она. Паузы между фразами показались бы долгими стороннему человеку, но мозг так медленно обрабатывал информацию, что Максу показалось, что сестренка взбодрилась. Мальчик поднял глаза на возницу, но увидел лишь черный силуэт, над которым время от времени взвивался пар от дыхания.
- эй,- сдавленно произнес Макс, выжимая из связок все, на что был способен, -Эй!
Возница обернулся. Его профиль на мгновение царапнул тьму зрачка.
- Лежи. Лежи. В деревню везу. Грейся. Совсем замерзли,- с этими словами мужчина снял с себя шарф и кинул в повозку. Вышло у него это неловко, так как он снимал шарф и правил одновременно. В лицо Максу пахнуло затхлой вонью сырого белья и немного алкоголем, но он с радостью обмотался половиной тряпицы и, придвинувшись к Грете, поделился и с ней. Говор у возницы был незнакомым и как будто шатким. Свистящие звуки давались ему не очень легко. «Наверное, дефект» - подумал мальчик, вспоминая, что в приюте был парень, который не мог выговорить букву «р» и из-за этого над ним смеялись. Постепенно все приглушилось и замолкло. Макс отвернулся от белого сияющего неба и уткнувшись носом в сырой шарф задремал. Ноющая боль в костях отошла куда-то в край сознания.
Проснувшись, он понял, что движение прекратилось. Телега качнулась в сторону. Видимо, возница спрыгнул. Макс с трудом поднялся на локтях, щурясь, он пытался разглядеть лицо мужчины. Но его скрывал высоко поднятый воротник тулупа.
-Давай, давай, вылезай. В дом пошли, - отрывисто заговорил он. Казалось будто слова наскакивают одно на другое.
Мальчик потряс сестру за локоть. С трудом, несмотря на то, что расстояние было небольшим, они добрались до скошенного охотничьего домика.

URL
2016-10-30 в 20:12 

Огонь заплетался в гудящие клубки, и воздух был сизым. Лимонное по кромке небо. Отступающие тучи. Сквозь ресницы проклюнулись ростки лучей. И голод отступил. По кирпичным стенкам стекают тени. Рассвет.

Грета плакала, свернувшись в клубок на подстилке. Макс запомнил тонкий вой и всхлипы. Наелись зайчатины. И с непривычки у детей разболелись животы. Как ни странно, выжили. Согрелись. И появился страх. Как будто их поймали на наживку. Просидели у огня весь день. Весь вечер.
Охотник вернулся еще с двумя зайцами. Выпученные, будто выдавленные глаза зверьков смотрели недвижно и неотрывно на лодыжки Греты. Застывшая девочка в углу. И отрубленная заячья голова напротив. Немой диалог. Белая шерсть летит клоками, смешиваясь с кровью. Алый визжащий цвет, а Грета нема. Макс нем. Застывшая действительность. И два убитых кролика. Сукровица с желчью прорезается сквозь каменную кладку. Дымный терпкий запах, теплый горьковато-кислый душок от порванных кишок и желудка.
Две головы с опушенными мягкой шерстью веками. Одна к другой. Как парад мертвецов. Смотрят неотрывно. И нежно.
Мужчина. Лишь тень, оставшаяся от него, намертво приросла к хрусталику. Зачем? Сильные руки, толстые пальцы, разрывающие кожу, словно бумагу. Лунки крови под ногтями. Все – как серия фотографий. Движение ушло. Словно кто-то перелистывает кадры, один за другим.
Макс только сейчас, лежа на песке, под бездной космоса и в объятьях чужого человека, вспоминает, что Грета тогда завизжала. Так пронзительно и мерзко. И неутомимо заплакала. Без слез. Просто взвыла от ужаса, когда мужчина взял ее за острый локоток и повлек за собой.
Почему они не ушли?
Макс стоит. В углу. Холодный пот струится по лицу. Комната качается, словно на волнах.
Почему он не попытался ее защитить?
Хьюго думает о первом типе реакции на страх.
Макс думает о ноже, зависшем словно жало у глаза Греты.
Хьюго повторяет про себя «Наиболее сильная степень страха — ужас, когда страхом подавляется рассудок». Ему нравится, когда все названо. И системы ему тоже нравятся. Но только как частные случаи хаоса.
Макс повторяет про себя «Бежать. Бежать. Бежать». Но стоит.
Острие ножа взрезает воздух. Сильная рука мужчины, как продолжение грубой измочаленной рукояти.
Почему они не ушли?
Острие витает в воздухе.
- Пожалуйста, - резко и отчетливо произносит девичий голос. Не так, как будто ей собираются выколоть глаз. А так, будто она просит счет в ресторане.
-Пожалуйста, не надо.

URL
   

и так бывает

главная